И мне даже на какое-то мгновение показалось, что так и выходит, я вроде бы ощутил некий исходящий от них запах, запах нерадостных мыслей, неуверенности и странной, робкой надежды.

Да нет, вранье, никакой надеждой от них не пахло. Откуда ей было взяться, если единственное реальное для них на данный момент будущее простирается лишь до того момента, как они, переплыв в своих дешевых штампованных лодчонках отделяющую их от нашего берега воду, наконец-то на него высадятся и погибнут под нашими пулями?

Боль стала почти нестерпимой, но я все еще медлил, все еще пытался удержаться на грани, надеясь почувствовать, что мне все это не привиделось, доказать себе реальность некоей исходящей от желтых тоски и осознание своей обреченности, сквозь которое все же пробивалась надежда на немыслимую удачу.

Удачу?

Ну-у-у… если честно, то какие-то основания для нее были.

Время от времени кому-то из жителей моря все же удавалось прорваться сквозь заслоны и уйти в глубь нашего острова, уйти, проскользнуть в Нижний город, даже осесть в нем на постоянное жительство. Но только не у нас. Мы несли свою службу как надо. Может, где-нибудь у болотников…

Время!

Оно уходило, и с каждой секундой боль становилась все сильнее. Она уже мешала четко видеть окружающий мир.

Я стал уходить, возвращаться, но все же, прежде чем процесс пошел в обратную сторону, успел даже взглянуть на наш берег, попытался присмотретъся к пятнышкам валявшихся возле воды трупов желтых. С убитыми более суток назад все было и так ясно. Они все были тусклого серого цвета. А вот со свеженькими… Это была еще одна моя надежда. Мне казалось, что в один прекрасный день я сумею отличить труп менее чем суточной давности от живого, только притворяющегося им человека: Если подобное мне удастся, то потрошильщики почувствуют себя гораздо спокойнее. Исчезнет опасность, что кто-то из желтых вдруг «оживет» и попытается одного из них убить. Если я сумею на расстоянии определять, кто из желтых только прикидывается мертвым, потрошение превратится в обычную прогулку.